Прыжов Иван Гаврилович

Прыжов Иван Гаврилович

Статьи Прыжова И.Г. ценны своим материалом по истории Московского университета. Основными познаниями Прыжов обязан не университету, а самому себе.

«Болезненный, страшный заика, забитый, загнанный, чуждый малейшего развития, — рассказывает Прыжов, — я был отдан в 1-ю Московскую гимназию, поистине лбом прошибив себе дорогу и в 1848 году кончил курс одним из первых с правом поступления в университет без экзамена.»

С правом поступления… Прыжову немедленно пришлось убедиться, какова реальная цена этому «праву»; его прошение на словесный факультет было ему возвращено обратно с извещением, что «не принимают по высочайшему повелению о сокращении числа студентов».

Почему именно в этом году последовало «высочайшее повеление», совершенно ясно; этот год ведь был 1848-й… Напуганное разгоревшимися революциями на Западе, русское правительство почувствовало, что под его ногами почва начинает накаляться. «Думали, — рассказывает историк С. М. Соловьев в своих «Записках», — что и у нас сейчас же вспыхнет революция… но Петербурга еще не так боялись, боялись особенно Москвы; с часу на час ждали известий о московской революции».

Нужно было, следовательно, спешно принять меры, задушить гидру революции в самом ее зародыше. Было признано необходимым взять всю страну под надзор, каждую мысль под подозрение. А университеты, особенно их гуманитарные отделения, как естественные очаги мысли и места скопления молодежи, были признаны особенно опасными. Университетский устав 1835 года теперь уже казался недостаточным, и целый ряд министерских циркуляров и «высочайших повелений» корректировали его. К этому именно времени относится известный циркуляр министра просвещения, требующий от деканов факультетов «следить за преподаванием профессоров в университете, особенно наук политических и юридических», программы же читаемых курсов должны были быть представляемы предварительно и из них выкинуто «все ненужное или лишнее». Известный цензор Никитенко — человек, которого не приходится подозревать в излишнем либерализме, сам один из тогдашних профессоров Петербургского университета и близкий к правительственным сферам — характеризует это время в следующих выражениях:

«События на Западе вызвали страшный переполох на Сандвичевых островах. Варварство торжествует свою победу над умом человеческим, который начал мыслить, над образованием, которое начало оперяться… Западные происшествия, западные идеи о лучшем порядке вещей признаются за повод не думать ни о каком улучшении. Поэтому на Сандвичевых островах всякое поползновение мыслить, всякий благородный порыв, как бы он ни был скромен, клеймятся и обрекаются гонению и гибели… Это даже не ход назад, а быстрый бег обратно… Наука бледнеет и прячется. Невежество возводится в систему» (А. В. Никитенко, «Дневник», т. I, стр. 380 — 381).

В сущности говоря, дело шло или о полном закрытии университетов, или о таком их «преобразовании», при котором от университетов осталось бы только их название. Некоторые, впрочем, предлагали и самое название отвергнуть. Так, еще в 1849 году Николаю I была подана «Записка о преобразовании всего воспитания, образования и самой науки в России». По этой «Записке» предлагалось «на место университетов учредить в Петербурге и Москве два большие высшие корпуса, где науки преподавались бы специально только людям высшего сословия, готовящиеся к службе». Если этот проект формально и не был утвержден, то фактически он с 1848 года начал проводиться со всей жесткостью, и «высочайшее повеление об ограничении числа студентов», имея тенденцию вообще сократить кадр образованных людей, главным образом было направлено против «лиц невысшего сословия». При таком положении дел Прыжову, выходцу из крестьян, сыну вольноотпущенного, попасть на факультет так называемых гуманитарных наук было крайне затруднительно, если не совершенно невозможно.

Отказ в приеме подействовал на Прыжова очень сильно; вспоминая его через двадцать лет, он говорит, что извещение об этом было для него «убийственнее миллиона арестов». Действительно, Прыжов в самом начале своего жизненного пути как бы попал в тупик. Ему был двадцать один год, склонности и научные интересы его уже вполне определились, для них, он, больной и нищий, «лбом прошиб себе дорогу», — и вот теперь, когда он, наконец, завершив гимназический курс одним из первых, имел все законные (даже с точки зрения николаевских законов) права на дальнейшее продолжение своего образования, перед ним раз-навсегда захлопываются двери университета. Но делать было нечего, и Прыжов, в надежде на какие-нибудь перемены в будущем и чтоб получить какой-нибудь доступ к университету, поступает на медицинский факультет (ограничение числа студентов не касалось медицинского факультета). Прыжов таким образом становится студентом и имеет теперь если не право, то возможность посещать лекции и курсы по избранным им наукам; первые два года он посещает третий и четвертый курсы словесного факультета, а третий год — юридический факультет. Уже из этого одного можем заключить, что Прыжов пришел в университет не только с большой жаждой знания, но и со значительной самостоятельной подготовкой. Страстный впоследствии начетчик и эрудит, этот самоучка, видно, был жадным читателем уж с самых юных лет, и университетская библиотека в Москве (как позже и Публичная в Петербурге, куда он часто для занятий наезжал) только развила, но не зародила его любознательности. Любознательность эта была определенной направленности, именно по линии наук «юридических и политических», тех самых, к которым Прыжову доступ был запрещен, на медицинском же факультете он только официально числился и, видимо, не проявлял к нему никакого интереса. Такое положение дел долго длиться не могло, и уже в 1850 году, в самом начале академического года, он был из университета уволен.

Но настойчивого Прыжова не легко было от университета отвадить, и теперь, уже не будучи с университетом больше официально связан, он все ж умудряется еще год регулярно посещать лекции филологического и юридического факультетов, а отдельные его интересующие лекции и курсы — в течение целого ряда лет, и еще спустя десять лет после своего исключения, уже в начале 60-х годов, ему удается прослушать у Буслаева полный курс древней русской словесности. В сущности говоря, окончательно с Московским университетом Прыжов никогда не порывал, и, формально не числившийся ни при одной кафедре, он фактически был к целому ряду кафедр более причастен, чем многие из официально «числившихся». Можно без преувеличения сказать, что ни одно мало-мальски выдающееся событие в университетской жизни — научный диспут, защита диссертации, новое издание, публичный акт, не говоря уже о таких выдающихся событиях, как студенческие волнения в начале и конце 60-х годов — не миновало внимания Прыжова, и среди его статей и рецензий тематика быта университета занимает значительное место. Эти «университетские» заметки Прыжова, сгруппированные в настоящем издании вместе, дают картину жизни Московского университета много более точную и характерную, чем все протоколы официальных историографов.

Эти статьи Прыжова, ценные своим материалом по истории Московского университета, дают нам, однако, очень мало сведений для биографии самого Прыжова, в частности о том, у кого из профессоров и преподавателей Московского университета Прыжов как литературовед и историк получил свою окончательную шлифовку. Уже упомянутый нами Буслаев как один из его учителей в области народной словесности — несомненен. Наряду с ним мы должны назвать и профессора но кафедре истории и литературы славянских народов, Осипа Максимовича Бодянского. Последний был прекрасным славистом, в частности отличным украиноведом, и именно ему, «щирому украинцу», как называли его в шутку друзья, Прыжов, будущий автор «Южной Руси в истории ее литературы» и прокламации на украинском языке «До громады», обязан своими обширными познаниями и глубокими симпатиями к Украине. К этим двум учителям Прыжова мы должны присоединить, но уже совсем по другой линии, и Тимофея Николаевича Грановского, ибо если Буслаеву и Бодянскому Прыжов обязан своими специальными познаниями, то к Грановскому восходит общественная направленность работ Прыжова. Как раз в год поступления Прыжова в университет (1848) Грановский получил в Московском университете ординарную профессуру по кафедре всеобщей истории; громкая известность его к тому времени достигла зенита, каждая его лекция расценивалась не только как научное, но и как общественное событие и привлекала не одних лишь .студентов из всех факультетов, но и многочисленных его поклонников и почитателей вне университета. На Прыжова лекции Грановского и сама личность лектора произвели сильное впечатление, и он к ним неоднократно в своих статьях и заметках возвращается. При комментировании статей Прыжова («Москва 4 октября» и др.) мы еще будем иметь случай подробней остановиться на отношении Прыжова к Грановскому.

К указанным университетским учителям Прыжова мы должны прибавить еще двух историков, лекции которых Прыжов посещал: Петра Николаевича Кудрявцева, ученика Грановского и его сотоварища по кафедре, и русского историка — Сергея Михайловича Соловьева.

Возможно, что, располагай мы большими о жизни Прыжова сведениями, мы могли бы прибавить к этому краткому перечню еще несколько «академических» имен, но этот пробел и несуществен, ибо главными и основными своими познаниями Прыжов обязан не университету, а самому себе, вернее, тому «учителю», которого он сам себе выбрал и у которого не переставал всю жизнь учиться. Мы разумеем — «народ», преимущественно его так называемые «низы», те самые «черные» слои, которыми менее всего интересовались «чистые» и «высокие» ученые. «Коли не дают учиться в университете, — сказал себе Прыжов, — будем учиться дома». Но «дом» для Прыжова значил не «кабинет», а площадь, не хранилища архивов и библиотек (которые он также ревностно посещал), а — села и деревни, мелкие уездные города, окраины Москвы. Туда-то Прыжов стал ходить учиться, и это стало его вторым университетом, здесь он получил свое, как сам выражается, высшее образование: «учился, выучился и достиг высших степеней науки — Петропавловской крепости».

Автор: Мориц Михельсон

Мориц Ильич Михельсон, Санкт-Петербургский учебный округ, занимается изучением русской фразеологии. Написал несколько учебников по филологии и языкознанию. Педагог и писатель, филолог, переводчик, автор учебников.